Реклама

Малявин В.В. Культура. Страница 157

Эпоха Воюющих, или Борющихся Царств (V—III вв. до н. э.) стала временем не только складывания основных политических и социаль­ных институтов древнекитайской империи, но и расцвета классичес­ких школ философской и политической мысли, определивших об­лик интеллектуальной традиции Китая более чем на две тысячи лет вперед. Перемены в общественном сознании тогдашнего Китая зна­меновали разрыв общества с архаическим наследием, выделение ин­дивида из родовой общности и, как следствие, вызревание нового об­раза человека, ищущего опору в самом себе, в различных способах присвоения им своей природы — в технической деятельности, этике, истории, данных умозрения. В чжоуских канонических книгах, а так­же хрониках, относящихся к середине I тысячелетия до н. э., сохра­нилось немало суждений, подчеркивающих приоритет собственно человеческого начала над древними богами, например: «Народ—вла­дыка духов»; «Чего хочет народ, Небо непременно исполнит» и т.д. О падении престижа традиционных верований среди верхов тогдашне­го общества свидетельствует и популярный в литературе и искусстве эпохи Воюющих Царств мотив борьбы человека с богами, заканчива­ющейся победой китайских «титанов».

Нельзя не поражаться особой двойственности традиционной ци­вилизации Китая: при наличии резкого разрыва с мифологией, почти без остатка вытесненной историческим — точнее, псевдоисторичес­ким — сознанием, а также индивидуалистических тенденций в куль­туре, высокой степени рационализации государственного устройства, развитой научной и технической мысли, эта цивилизация восприняла фундаментальные черты архаического сознания, в том числе отож­дествление власти с родом (государство попрежнему сводилось к «телу династии»), восприятие мира как живого тела, сакрализацию космоса, соединение магии и технических навыков управления. Даже приверженность древних китайцев к превращению мифа в историче­ское повествование не означала апелляции к истории в ее исконном греческом понимании, то есть как прошлого, которое еще сохраняет­ся в памяти людей. Скорее наоборот: их мысль устремлялась к тому, что прочно заоыто и что, может оыть, навсегда останется сокрытым пологом тайны, — к блаженным временам «Великого единства», «Все проницающей целостности» древности. История покитайски как «древность — современность» (гуцзинь) предстает утопией, полеми­ческой оппозицией настоящему, проекцией разрывов в человечес­ком опыте, выражением устремленности и побуждения к действию. Во всех этих качествах она выступает, по существу, мифом в истори­ческих одеждах. Нелишне заметить, что китайская традиция не знала различия между понятиями «философия» и «миф», имевшего такое большое значение в античной цивилизации.