Реклама

Малявин В.В. Культура. Страница 158

Главная тема традиционной китайской мысли — это не просто символика ритуала, но природа ритуала как символического дейст­вия, то есть такого действия, которое указывает на присутствие в од­ном чегото другого и даже противоположного, в конечном же сче­те — на сообщительность, связь всего сущего. В классической философии Китая реальность осмыслялась как бесконечно сложная игра соответствий в узоре Природы, «Небесной сети» мироздания. Исходная интуиция китайской мысли — переживание абсолютной полноты и самодостаточности жизни, неотличимой от необъятной, вечно ускользающей, недоступной обладанию, неизменно «пустот­ной» среды всякого существования. Поскольку сведение действи­тельности к знаку, составляющее сущность символизации, предпола­гает как бы «сокращение», сокрытие наличного и явленного, символическая реальность неизбежно есть таинство, указывающее на внутреннюю, познавательную глубину идей и образов и требую­щее интуитивного постижения. В этом смысле она представляет со­бой тело, ибо только мир телесной интуиции дает опыт внутренней глубины, проникновения вовнутрь. Реальность в традиционной ки­тайской мысли—это связь тела как внутренней формы и полноты ви­дения и тела как чистого объекта. Примечательно, что древнекитай­ские мыслители самых разных направлений отождествляли личность прежде всего с телесной данностью человеческого бытия, а разум и сознание обозначали словом «сердце» (синь).

В классической культуре Китая ритуал стал знаком неделимой полноты бытия, которая есть сама жизнь. Полноту ритуального все­единства символизировал водный поток, все частицы которого, за­хваченные общим движением, свободно взаимодействуют между со­бой. Но идея единотелесности бытия, акцент на сопереживании со всем сущим в бесконечном потоке жизни не мешали древним китай­цам сводить реальность к знакам, структурам жизненного ритма, ис­кать в бытии человека, общества и космоса универсальные количест­венные и периодические законы. В культуре Воюющих Царств мы действительно наблюдаем контрастное, по видимости даже не образу­ющее стилистического единства сочетание формалистической услов­ности и лирической экспрессии. Это сочетание отличает литературу той эпохи, характеризующуюся неразвитостью повествовательных жанров, лирической прерывностью в композиции и стиле и вместе с тем тяготением к формальному упорядочиванию текста, начиная с аб­страктной последовательности хроники и монотонности каталогизи­рующего перечисления и кончая организацией изложения по образ­цу математической структуры. Чистая знаковость и чистый динамизм жизни посвоему соседствуют на популярных в эпоху Воюющих Царств изображениях массовых батальных сцен или сцен охоты. В теснящихся на них и до крайности схематично обозначенных чело­вечках уже чудится признак деспотиимуравейника, превращающей насилие из священнодействия (как это имело место в архаической культуре) в формальную процедуру. Но фигурки схвачены в динамич­ных, напряженных позач и разбросаны в живом, игнорирующем зако­ны симметрии беспорядке. Нечто подобное можно наблюдать и в трансформации ритуальных бронзовых сосудов. Они теряют строй­ность форм, расплываются, обрастают декоративными деталями, и их пышный облик словно являет образ прихотливого и чувственного