Реклама

Малявин В.В. Культура. Страница 177

«В сердце сокрыто еще серд­це», —говорится в древнем тракта­те «Гуаньцзы». Это утверждение не покажется странным, если при­нять во внимание, что миру форм, согласно китайской традиции, предшествует мир чистых превра­щений, исчезающих прежде, чем они обретут зримый образ Это мир самой предельности сущест­вования и пространство несогво ренной «жизненной воли» (шэн и), которая вносит предельность в мир, тем самым вводя в него смысл. Уже у Конфуция познание

вещей знаменует нахождение образца того или иного события, состав­ляющего наследие традиции. Впоследствии понятие вещи в китайской мысли всегда имело отношение не к объекту или идее, а к самой собы тииности явлений. Оно обозначало, по сути, целую ситуацию и имело оценочный (нормативный) характер

В конечном счете китайская традиция требует от человека про­зрения: постижения в глубине «сердечного»,сочувственного»созна­ния изначального качества всех явлений мира. Жизнь мудрого — это постоянное бдение, означающее внимание к пределу индивидуально­го опыта. Мудрецу в Китае следовало «питаться от Неба» и «убирать в себя» (шоу) внешний мир Поскольку же речь идет о реальности, которая не имеет сущности и имманентна опыту, китайским учителям приходилось метафорически обозначать ее с помощью образов чего то предельно естественного, даже инстинктивного. Когда Чжуанцзы просили объяснить значение Неба в этой жизни он указывал на факт наличия у буйвола четырех ног и хвоста.

1947 г.


Таким образом, китайская мысль не знала дуализма субъекта и объекта, сущности и явления, внутреннего и внешнего. Она рассмат­ривала все вещи в категориях двуединства «тела» и «тени», «звука» и «эха». Для нее наше «я» и мир «рождаются совместно», подобно одно­временному появлению тела и тени, и имеют значение лишь относи­тельно друг друга. Более того, поскольку пустота Дао не является ме­тафизическим принципом или сущностью, в мире, строго говоря, нет ничего кроме радужной игры теней в кристалле бытия, которая скрывает как бы существующую, вечно ускользающую от «критиче­ского рассмотрения» истину. Неутверждение призрачности всего су­щего, нежелание размежевать воображаемое и действительное оста­ется последним словом китайской мудрости, которая предлагает находить в этом акте «самоопустошения» и простейшую данность существования, и чистую радость игры.