Реклама

Малявин В.В. Культура. Страница 178

Буддистская философия была воспринята в Китае именно под этим углом недуальности пустоты и вещей. «Пустота — вот форма, форма—вот пустота», — гласит популярнейшая сентенция китайских буддистов. При этом буддизм, объявив заведомо иллюзорными вся­кие понятия и представления, внес в китайскую традицию элемент пародирования (на позднем этапе уже нарочитого) классификацион­ных схем и оппозиций, принятых в китайской мысли. Тем самым буд­дистская доктрина дала толчок разрушению традиционного миропо­нимания в Китае открыв простор для волюнтаризма, неизвестного собственно китаискои мудрости.

Учение о человеке

Образ человека в Китае традиционно осмыслялся в категориях преемственности и гомологии между человеком и космосом. Чело­век рассматривался как «самое одухотворенное из всех существ», «се­мя мировых стихий», «посредник между Небом и Землей» и, следова­тельно, средоточие мирового круговорота, «сердце мироздания». В этом образе человека угадываются архаические мотивы антропокос ма, вселенского первочеловека, но особым образом истолкованные иразвитые китайская мысль признавала человеческую субъектив­ность, однако трактовала ее как меру осознания человеком своей бы тийственной полноты. Человеческие чувства, по представлениям ки­тайцев, до такой степени принадлежали также и внешнему миру, что, например, ученый XVI в. Лу Шаоянь даже камень считал резуль­татом «превращения сокровенного чувства». Соответственно, само­познание в китайской культуре состояло не в сведении сознания к субъекту, а, напротив, в охвате сознанием всей полноты жизненных качеств человека, что означало, по сути, внимание к пределу мысли­мого и требовало внутреннего преображения человека Подобное миропонимание предполагает сосуществование и даже взаимозави­симость интеллекта и чувственной жизни. Для китайцев мысль долж­на быть «сердечной», пронизанной чувством, и даже более того: чем сильнее чувство, тем яснее сознание. Конфуцианство всегда предо­стерегало от чрезмерной приверженное™ только рефлексии или только чувству. В даосской же и особенно в буддийской традиции ду­ховного совершенствования бытовала парадоксальная идея достиже­ния высшей просветленности посредством крайнего возбуждения чувств (нередко отождествляемого со сновидением). В эпоху позд­них империй эта идея перешла в светскую культуру, и среди ученых людей становится даже модным «питать страсть» к какомулибо пред­мету — цветку, антикварной вещице, пейзажу или даже обыкновенно­му камню. Новое умонастроение отобразилось, например, в словах монахаписателя XVII в. Дун Юэ, заявлявшего: «Чтобы постичь корни страстей, надо до конца погрузиться в страсти. Ибо, как сказано в «Су­тре Чистоты», «когда дойдешь до предела чувственности, прозре­ваешь свою истинную природу». Подобному взгляду на предназ­начение человека свойственна неистребимая ирония: здесь чув­ственность, преображаясь в чув­ствительность, становится сред­ством достижения святости.