Реклама

Малявин В.В. Культура. Страница 180

Таким образом, человек и мир в китайской мысли вовлечены в от­ношения взаимного соответствия. Последнее могло иметь космоло­гическое измерение, когда, например, стихийные бедствия считались откликом Неба на безнравственные поступки людей. Более глубокое истолкование эта идея получила в уподоблении сердца мудрого ясно­му зеркалу, в бездонной и пустой глубине которого выявляется и «по­лучает завершение» все сущее. Назначение человека состоит в том, чтобы «очистить», или «убрать» (шоу) свое субъективное «я». Усилие же «самоустранения» высвобождает пространство свободной игры жизненных сил. Таков мир китайских классических романов — мир фантазий, оказывающихся на поверку назидательными аллегориями и в конечном счете сообщающих о жизни сокровенного всечеловека. В китайской стратегии мудрость событийственности аскезы и фанта­зии получила прикладное применение: мудрый правитель или полко­водец добивается успеха, поскольку постигает действие «семени», «глубинного импульса» (шэнь цзи) жизни, а в результате театр вой­ны» получает статус как бы игрового поля, на котором искусный иг­рок исподволь создает выгодные для себя ситуации. Уподобление жизни театральной игре было известно в Китае не меньше, чем в Ев­ропе, но, в отличие от европейцев, считавших людей живыми акте­рами, китайцы разделяли их на кукол и кукловодов.

В медицинском каноне Китая «Хуанди нэйцзин» (II в. до н. э.) изла­гается иерархия духовных состояний человека, где высшую ступень занимают «настоящие люди», которые «обнимали собою Небо и Зем­лю», а низшее положение отводится «достойным людям», которые «брали за образец Небо и Землю... и потому могли исчерпать свой жизненный срок». Как явствует из этого текста, достоинство челове­ка измерялось его способностью вместить в себя, интериоризировать мир, так что вершина человеческого совершенства в китайском по­нимании — это постижение мира как зеркала внутреннего состояния. Истинно мудрый, по китайским представлениям, «скрытно помогает всем существам»; он оставляет мир и даже свой внешний, «антропо­морфный» образ для того, чтобы наполнить своим присутствием вся­кое бытие. И мир повинуется ему, как его собственное тело.